Наглая и придирчивая соседка качающая права

Если Вам необходима помощь справочно-правового характера (у Вас сложный случай, и Вы не знаете как оформить документы, в МФЦ необоснованно требуют дополнительные бумаги и справки или вовсе отказывают), то мы предлагаем бесплатную юридическую консультацию:

  • Для жителей Москвы и МО - +7 (495) 332-37-90
  • Санкт-Петербург и Лен. область - +7 (812) 449-45-96 Доб. 640

Было еще темно, лишь в верхнем углу окна, где топорщилась с оторванной петлей тюлевая занавеска, проступало что-то неуютно-зябкое, пока еще вялое, готовое сгинуть обратно в ночь. И хотя кричали уже петухи, глуховато пока и несмело, час был такой ранний, что не имело ни малейшего смысла тревожиться о неизвестностях рождающегося дня, тем более, что и знать наверняка было невозможно, день это или все еще ночь. Подтянув к подбородку сброшенное в духоте ватное одеяло, Валька подумал было снова заснуть, ведь под утро часто снились сладкие, как запах белого донника, сны. И сон, который он только что видел, еще имел власть над его неохотно разгоняющейся мыслью, и хотелось поэтому вернуться в только что отзвучавшее, ставшее уже воспоминанием иное, гораздо более захватывающее бытие, да просто провалиться в распростершуюся над самой головой бездну… Валька видел во сне лошадей, коренастых и низкорослых, они бежали, обгоняя друг друга, по берегу моря, отдавая ветру великолепие рыжих и белых грив, и море гнало на бурый, источенный непогодой камень холодные, всклокоченные пеной волны. Они казались, эти беспризорные лошади, совсем дикими, их бока охлестывало прибоем, а они бежали и бежали, словно где-то там, среди камней и снега, пряталось улизнувшее от времени лето. И Валька ощутил всем своим щуплым, нескладным, долговязым десятилетним телом смутную, не определяемую словами тоску, и сон мгновенно забрал его в свои невесомые объятия.

Константин Симонов: часовой при эпохе.

Развод — сама по себе штука неприятная, это знают даже люди, никогда не разводившиеся. Во всяком случае, я не собираюсь приукраши вать нашу историю, не стараюсь придать ей идиллический характер. Не стану скрывать, что решение Аманды подать на развод было для меня тяжелым и совершенно неожиданным уда ром.

Веселые человечки: Культурные герои советского детства

Было еще темно, лишь в верхнем углу окна, где топорщилась с оторванной петлей тюлевая занавеска, проступало что-то неуютно-зябкое, пока еще вялое, готовое сгинуть обратно в ночь.

И хотя кричали уже петухи, глуховато пока и несмело, час был такой ранний, что не имело ни малейшего смысла тревожиться о неизвестностях рождающегося дня, тем более, что и знать наверняка было невозможно, день это или все еще ночь.

Подтянув к подбородку сброшенное в духоте ватное одеяло, Валька подумал было снова заснуть, ведь под утро часто снились сладкие, как запах белого донника, сны.

И сон, который он только что видел, еще имел власть над его неохотно разгоняющейся мыслью, и хотелось поэтому вернуться в только что отзвучавшее, ставшее уже воспоминанием иное, гораздо более захватывающее бытие, да просто провалиться в распростершуюся над самой головой бездну… Валька видел во сне лошадей, коренастых и низкорослых, они бежали, обгоняя друг друга, по берегу моря, отдавая ветру великолепие рыжих и белых грив, и море гнало на бурый, источенный непогодой камень холодные, всклокоченные пеной волны.

Они казались, эти беспризорные лошади, совсем дикими, их бока охлестывало прибоем, а они бежали и бежали, словно где-то там, среди камней и снега, пряталось улизнувшее от времени лето. И Валька ощутил всем своим щуплым, нескладным, долговязым десятилетним телом смутную, не определяемую словами тоску, и сон мгновенно забрал его в свои невесомые объятия.

Он проснулся оттого, что собака прыгнула ему на живот: придавила теплым комом к постели, устроившись с удобствами и надолго. Валька пока не ворочается, не выбирается из плена, только шумно вздыхает под тяжестью, теребя левой рукой мохнатое собачье ухо.

Другие, а это в основном взрослые, не принимают спаниеля всерьез, а сторожащему свинарник Брюсу не раз удавалось мимоходом обрызгать его, от клочковатого хвоста до вислых коричневых ушей, что было, ввиду небольших размеров спаниеля, не слишком большим для него унижением.

Он всегда переживал этот миг с особой, непонятной ему самому радостью, да и не нужно ведь в десять лет все понимать, надо держать что-то в запасе, на будущее, чтобы однажды обнаружить, что плод наконец созрел. Правда, учительница в школе ничего на будущее не оставляет, ей надо прямо сейчас всё понимать, и Валька не рад поэтому ни серому кирпичному зданию с пахнущими туалетами коридорами, ни даже большой, с бутербродами и яблочным компотом, перемене.

Хорошо быть коровой, ласточкой или пчелой, быть заодно с перистыми, к дождю, облачками и оранжевым пеклом заката, да просто быть… Внезапно вскочив, спаниель предупредительно зарычал и, стоя у Вальки на животе, оскалил кривые, как согнутые гвозди, клыки: Валька был его безраздельной собственностью, так же как и все остальное в этой тесной, с видом на сарай, комнатушке. Один только Валька его и понимает, да еще, может, приходящая раз в год соседская Мошка, с которой у Бени двенадцать, не считая двух утопленных, щенков.

К кофе полагается всегда что-нибудь от бабушки: пирожки с капустой или печенкой, оладьи, а то и шоколадный кекс с курагой и изюмом. Он втайне придумывает разные про себя истории, и хорошо, что об этом не знает учительница: тут он сам по себе, а это значит, ни с кем.

Правда, порой он задумывается, не взять ли с собой бабушку, Беню, мать, но в конце концов выходит так, что одному быть все-таки лучше, и на этом Валькины грезы обрываются. Эта фотография всегда приводила Вальку в недоумение: зачем было, если впереди маячил уже развод, затевать всю эту свадебную показуху. На шести с половиной сотках, купленных на собранные со всей семьи ваучеры, стоял покосившийся сортирчик, а рядом рос абрикос, по словам мамы, ровесник самого Вальки, и много других приятных вещей располагало к осмысленному во всех отношениях времяпровождению: накопать ранней весной топинамбуров, собрать в июне клубнику, выдрать в сентябре морковку.

Этот скотч первый и обнаружил на шести с половиной сотках присутствие хозяина: узнал в садовом электрике того, с кем запросто можно было делить миску, матрас и свободное от посторонних пространство. Вальке этот электрик тоже понравился, и он сходу предложил ему, без всяких обязательств возврата, свое сокровище: посаженного в банку сверчка. Если бы тогда электрик не принял этот подарок, ничего бы у него с мамой не получилось.

Но он взял сверчка с той серьезностью, за которой не могло было уже быть никаких сомнений: это и есть отец. Шесть с половиной соток оказались вскоре тесны для пары свиней, трех козочек, дюжины кур и еще дюжины уток, не говоря уже про скотча и трех приблудных, вечно беременных кошек. И Валька был вполне согласен с электриком-отцом, когда тот сообщим многоголовому семейству, что пора возвращаться… в деревню.

От скорой помощи это было далековато, зато близко до речки, да и название деревним было приятным: Донское. Странно ведь, что многим этого не хочется. Он видит, как люди считают деньги, напряженно, сосредоточенно, умело, и это является, скорее всего, их главным в жизни занятием, тогда как все остальное можно было бы проделать и во сне.

Валька не представляет себе, что станет с ним самим, когда ему стукнет, к примеру, тридцать, да он и не слишком надеется дожить до такого почтенного возраста, видя себя самого, максимум, шестнадцатилетним. Зачем люди вообще живут? Корова Белка, к примеру, дает по восемнадцать литров молока в день, и за свои пятнадцать коровьих лет принесла хозяйке шесть телочек и трех бычков. Корове есть чем в жизни заняться, хотя ей и не понять, почему Витьке, сыну хозяйки, нравится лежать часами без сознания поперек дороги, мордой в пыльную лебеду; потом, правда, сознание к нему обратно приходит, иначе он не сгреб бы вырученную за проданное молоко мелочь, а молоко он, кстати, не пьет.

Как-то, проскочив на велосипеде мимо привалившегося к забору Витьки, Валька затормозил и осторожно огляделся: на траве валялась всамделишная голубенькая тысяча. Он никогда раньше не держал в руках таких больших денег и был почти уверен в том, что обожжет себе пальцы, стоит ему только коснуться перегнутой пополам бумажки.

Надо поскорее что-то сделать, что-то хорошее…. Едва проглотив, под подозрительным взглядом матери, несколько ложек овсянки, Валька шмыгает за дверь, споткнувшись на ходу о ведро, и, потирая колено, бежит на птичий двор. Стоит жаркий июльский полдень, и вся, какая есть в клетках и на воле птица, изнемогает, с широко раскрытыми клювами, от полной неопределенности своей судьбы: то ли дадут воды, то ли не дадут.

Рядом надувной круглый бассейн, с перегретым месивом подсолнечной шелухи, незрелых яблок и подернутой ряской застоялой воды, но куры, хотя и взлетают порой на крышу дома, все же ни разу не рискнули искупаться, учитывая то, что в бассейн несколько раз прыгал Брюс.

Мнение кур полностью разделяют гусиные и утиные семейства, расположившиеся в тени от смородинового куста, а также несколько перепелов, неутомимо отыскивающих лазейки между заржавелыми прутьями клетки. Остается одно: самому стать ею, выпорхнув, как ласточка из-под черепицы, из своей, пока еще не очень твердой, черепушки. Потом придет зима, хозяйка наварит гусиных щей, набьет гусиной печенкой зашитые ниткой шеи. Поставив таз на землю, он едва успевает отойти за куст смородины: со всех сторон к воде рвутся, обгоняя друг друга, пуская в ход клювы и крылья, гуси и утки, и первыми брякаются в таз, выплеснув почти половину воды, два подросших, драчливых уже гусака.

Места в тазу хватает как раз на двоих, и остальные, сразу угомонившись, вежливо ждут, когда первые накупаются, и время водной процедуры точно отмерено, после чего первых бесцеремонно выталкивают из таза следующие двое… и Валька только подливает им воды. Сев на пень от старой яблони, Валька прикидывает, что до сентября еще вон сколько времени, что лету быть еще и быть, и что надо поэтому, пока самому ему не стукнуло одиннадцать, успеть побыть десятилетним… Валька уверен в том, что каждый год дается ему неспроста и помечен поэтому своей цифрой, иначе возникла бы неимоверная путаница, со свинской неразборчивостью пожирающая старость и детство: из всех интересов угнездился бы в голове только один, денежный.

Валька заметил это, как только обзавелся, как и все нормальные люди, своим телефоном: он опускает себе в ухо монетки, простые рубли и юбилейные десятки, и в голове от этого раскручивается песня о будущем, настойчивая, приставучая, заунывная.

Как будто ничего и не надо уже от жизни ждать, все тут, на заранее занятых местах, и язык только лениво приспосабливается к застревающему в ушах и гортани мусору: ваучеры, менеджеры, браузеры… Приставучие, липкие слова! Ими метят, кто собаку, кто лошадь, и животным ничего другого не остается, как на эту похабень откликаться. Вот ведь и у спаниеля Бени маму зовут Сотовая связь, а папу — Минздрав предупреждает. Не будь этих плюсов, он давно бы, как полагает Валька, сгнил в затянутом вонючей ряской болоте, куда он загоняет собак, чтобы те таскали из камышей сбитых выстрелами уток.

Родившись, как назло, спаниелями, Сотка с Минькой многому в своей проклятой собачьей жизни научились, и Валька подозревает, что в этом состоит тайный план собачьего среди людей пребывания: испытать как можно больше от людей зла, чтобы выработать иммунитет.

Кстати, откуда зло вообще берется? Она-то сама, вроде и не причем, учиха, вроде бы без нее зло с добром разбирается и никак разобраться не может.

А тот, назло , никак не добреет. И все потому, что с ним никто не считается, то есть, его за человека и не считают: так, что-то вроде методического тренажера. Посаженный в клетку схемы, запертый не им самим придуманными правилами одурачивания , ученик обречен верить учителю, навсегда отказавшись от себя самого. Может, это и есть зло? Пора уже кормить свиней, они нетерпеливо похрюкивают за загородкой, и Брюс, не открывая в дремоте глаз, то и дело отвечает им предупредительно урчащим басом.

Едят они жадно и много, и всегда одну и ту же дрянь, наполовину комбикорм, наполовину помои, от чего их собственное мясо становится невкусным и жестким. Даже Брюс, помесь кавказца со средне-русской овчаркой, будучи самым крупным в деревне кобелем, не рискует ворчать на хряка, и только когда того наконец кастрируют и Брюсу это становится известно первому, он победоносно, будто сам оторвал хряку яйца, задирает заднюю лапу на пороге свинарника.

Кастрировать борова зовут обычно Борис-Борисыча: будучи страстным охотником, он проделывает операцию бесстрашно и ловко, а главное, с искренней радостью, если не сказать, с любовью.

Его же и зовут потом этого борова пристрелить. И когда грохает выстрел, до смерти пугая кур и прорезая свиные мозги последней догадкой о смысле короткой и сытой жизни, Брюс панически взвывает и, прыгнув на крышу конуры, ищет спасения на Луне, где теснятся в стае его шакальи и волчьи предки.

И это несмотря на то, что ему достаются сваренные вместе с пшенкой свиные кишки, желудок и печенка, часть которых Брюс тут же зарывает возле сарая, на случай голодной зимы. Алкаши уже не раз бросали ему отраву, позарившись на визжащих в свинарнике поросят, но Брюс даже не смотрит на колбасу, даже не нюхает жареную куриную ножку.

Она прикатила и на этот раз с висящими по обе стороны руля трехлитровыми банками и кастрюлей творога на багажнике, немолодая, но все еще проворная, и прямо от калитки сообщает новость:. Борис-Борисыч Бессмертный никакой тут, в Донском, не деревенщина: у него хватает ума. Дачу он купил почти задарма у местного алкаша, когда тому было уже все равно, быть или не быть, и ничего себе хатка, вместительная, с гаражом, сарайчиком и бревенчатой банькой.

Он пишет… да, о чем это он пишет? Пишет, например, о смысле истории, употребляя крепкие, как сам он говорит, евангелические выражения. В нагрудном кармане у него доллары, на шее — крест, что в целом отвечает духу времении нисколько не противоречит будущему, состоящему из нефти и ладана, ладана и нефти… Будущее! Это не просто ловушка для простаков, это — боевая готовность к нескончаемому самоограблению.

Главное при этом — верить. Верить в то, что вовсе не обязательно что-то по существу дела знать. Вон чего уже понатворили вслепую, не зная ни шиша! И чего еще понатворят! Поэт пьет вместе со всеми, делаясь от этого народным, и народ долго потом помнит: этот, проведя ночь со спиртным , выбросился наутро из окна.

А то и просто объелся мухоморов, согласно новейшему культу. От культа несет нестиранными носками и сивушной отрыжкой, но ничего не поделаешь: талант. И если талант этот изначально свинский, почему же не воспеть свинство как примету интеллигентности?

Хорошо, что по соседству живет электрик, иначе Борисычу пришлось бы довольствоваться давно уже надоевшим ему и давно уже выдохшимся домашним своим врагом: занудной, как песнь о всечеловеческой любви, женой. Он мается с нею уже тридцатый год, и все никак не убедит эту общипанную со всех боков метлу в том, что мнение ее в сравнении с его, поэта, мнением ничего не значит.

Она ходит на работу в банк, приносит премии, снимает густую пену со срочных вкладов, а в свободное время выискивает мало понятные другим инвективные выражения: сочинитель-крысолов, капустный могильщик, расхлебатель помоев и просто жопа. Откуда она все это берет, остается вот уже тридцать лет для Борисыча тайной, ходила бы себе просто в банк.

Другое дело — электрик, тот, в основном, слушает. И хотя профессия у него скромная, а образования никакого, все же есть в нем какой-то ум… не идущий, конечно, ни в какое сравнение с интеллигентностью Бориса Бессмертного.

А судит-то, бывает, как! Будто это он, а не член союза писателей, начитался всяких книг и журналов, да еще впридачу урвал что-то у самых трудных философов, с которыми лучше вообще и не знаться!

И если бы так, начитался, а то ведь все от себя , от простых крестьянских соображений, от которых несет прелой соломой и навозом. Бывает, электрик сболтнет невзначай такое… ну прямо такое… и надо поскорее это записать, чтобы потом вставить в строку. И хотя строка делается от этого перекошенной набок и никак не желает рифмоваться с соседней, Борисыч упорно над нею работает, строгает ее и пилит и посыпает стружкой, пока наконец не выходит что-то вполне нормальное… да, нормальное!

И уж тогда можно презрительно на сказанное электриком плюнуть. Но вдохновение, то самое, поэтическое! То, ради чего рвутся у человека жилы и вздымается дыбом кровь, откупориваются старые раны и хрустят кости. В крови огонь от принятой к завтраку водки, в мыслях… ах, что же такое теперь в мыслях… да, гордость предпринятым с утра делом. И речь, конечно, не об утках, всегда воняющих тиной, но о выстреле, властно отбирающем у жизни ее претензии на абсолют: абсолютна одна только смерть, и ты втайне ее-то, смерть, и любишь!

Любишь больше жизни. Смертельная ненависть, смертельная влюбленность, а также смертельная скука — вот три, целах пока еще ноги, на которых опасно покачивается стул поэта. Четвертую ногу то ли давно уже отпилили, то ли она еще не отросла… да это же самопознание! Как это, между нами, поэтами, говоря, непоэтично! Писать надо не иначе, как кровью , надо кричать, срывая голос, а главное, почаще божиться.

Юрек Беккер. Бессердечная Аманда. Перевод Романа Эйвадиса

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

Понравилась статья? Поделиться с друзьями:
Комментариев: 3
  1. perpveluda

    Вдачі всім!І бережіть себе!

  2. pratquismal72

    Иностранные граждани и владельцы двух и более паспортом вместе с Украинским могут ли въезжать на Украину , как и ранее на 1 год , или правила тоже изменятся ?

  3. Изабелла

    Yuriy Alechin2 недели назадЧ1

Добавить комментарий

Отправляя комментарий, вы даете согласие на сбор и обработку персональных данных